Россия и Бразилия: два пути энергетического перехода

По мере того, как мировые цены на нефть отходят от пиковых значений, вызванных геополитическими конфликтами, две крупнейшие развивающиеся экономики сталкиваются с принципиально разными энергетическими вызовами. Бразилия ищет пути дальнейшего развития энергосистемы, в которой уже преобладают возобновляемые источники энергии, тогда как Россия стоит перед стратегическим выбором: ускорить переход к более диверсифицированной модели энергетики или дальше откладывать этот процесс, сохраняя зависимость от нефтегазовых доходов. Итоги энергетического саммита в Рио-де-Жанейро позволяют оценить текущую ситуацию в Бразилии и понять, о чем говорит это сравнение. 

Репортажи с места событий: наблюдения на энергетическом саммите в РИО

В конце мая на энергетическом саммите в Рио-де-Жанейро две встречи с отраслевыми специалистами помогли увидеть то, что обычно остается за рамками статистики. Представители компании BRVAL, работающие в сфере электроэнергетики, сошлись в одном: государство последовательно поддерживает развитие отрасли, и эта поддержка не зависит от текущей политической конъюнктуры.

По их словам, основные сложности связаны не с государственной политикой, а с ее практической реализацией. Бюрократические процедуры и высокая налоговая нагрузка замедляют внедрение новых проектов и увеличивают их стоимость, однако не ставят под сомнение общий курс развития отрасли. Для анализа это принципиально важно: одно дело — рынок, где стратегия государства остается стабильной, но возникают сложности с исполнением решений, и совсем другое — ситуация, когда сама государственная политика постоянно меняется. В этих случаях требуются разные подходы к развитию отрасли, а уровень инвестиционных рисков существенно отличается.

Фабио Монтейру, директор Бразильской ассоциации по хранению энергии (ABSAE), выделил три тезиса.

• Во-первых, государство в Бразилии постепенно уходит от роли пассивного регулятора и начинает активно формировать рынок — в том числе через специальные аукционы для проектов по накоплению энергии.
• Во-вторых, по его оценке, существенных политических рисков для сохранения этих мер в рамках смены правительств нет. Такой вывод соответствует общей линии, которая сложилась в Бразилии в сфере возобновляемой энергетики еще с начала 2000-х годов, со времен программы PROINFA (программа стимулирования альтернативных источников энергии в Бразилии, запущенная в 2002 году) и сохраняет преемственность независимо от политических циклов.
• В-третьих, Бразилия сегодня скорее выступает как страна, которая внедряет технологии, чем как их поставщик. Она привлекает передовые решения через государственные закупки и за счет внимания со стороны зарубежных технологических компаний, но пока не стала игроком, способным массово и конкурентоспособно экспортировать собственные разработки. Это различие важно и напрямую влияет на сравнение с Россией, которое приводится ниже. 

Что касается проблем, связанных с развитием энергосистемы, Монтейру отмечает: подобные трудности не уникальны для Бразилии. С похожими «болезнями роста» сталкивались Калифорния, Германия и Китай. Ключевое различие между успешной адаптацией и затяжными структурными потерями заключается в том, насколько быстро и эффективно власти реагируют на возникающие сбои.

Структурное расхождение: ресурсная база, экономика LCOE и расходящиеся траектории

Доля возобновляемой электроэнергии в Бразилии в 2024 году составила 88,2%, и в основе этого показателя по-прежнему лежат крупные гидроэлектростанции. Однако более важная тенденция заключается в другом: рост идет уже не за счет гидроэнергетики. Ветер и солнце обеспечили 24% выработки электроэнергии в 2024 году (против 9,9% в 2019 году), а в августе 2025 года их доля впервые в истории превысила 34%.

В 2024 году Бразилия планировала ввести в эксплуатацию 10,9 ГВт новых мощностей — это максимальный показатель с начала ведения статистики в 1997 году. При этом 91% новых вводов пришелся на ветровую и солнечную энергетику.

Для сравнения, установленная мощность ветровых и солнечных электростанций в России составляет около 2,5 ГВт, что соответствует примерно 0,5% общей выработки электроэнергии в 2025 году (из них 0,4% — ветер и 0,1% — солнце), тогда как на тепловые станции приходится 60-65%. По прогнозам, к 2035 году объем возобновляемой энергетики в России может вырасти до 18,4 ГВт при среднем ежегодном темпе роста около 6,5%.

Это будет заметное увеличение в относительных масштабах, однако в рамках системы, которая в обозримой перспективе по-прежнему останется в основном основана на углеводородной генерации.

Речь идет не о простом сравнении «лидера» и «отстающего». Обе страны оказались в одной и той же точке — на фоне снижения цен на углеводороды, глобального давления, связанного с переходом к низкоуглеродной экономике, и бюджетных ограничений. Но пришли они к этому из совершенно разных стартовых условий и с разными внутренними стимулами к ответным шагам. 

Причина, по которой в Бразилии переход к возобновляемой энергетике развивается в первую очередь за счет рынка, а в России требует активного государственного участия, во многом связана со стоимостью производства электроэнергии.

В Бразилии конкурентные аукционы, проводимые с 2011 года, снизили приведенную стоимость электроэнергии (LCOE) для наземных ветровых станций примерно на 40% в реальном выражении за двенадцать лет. Это стало возможным благодаря нескольким факторам. Во-первых, на северо-востоке страны расположены одни из лучших в мире ветровых зон с коэффициентом использования мощности 40–50% при среднемировом уровне около 25%. Во-вторых, сыграл эффект масштаба — Бразилия сформировала один из самых активных в мире рынков аукционов для возобновляемой энергетики. В-третьих, важную роль играет сама структура энергосистемы: крупные гидроэлектростанции фактически выполняют функцию сезонных накопителей энергии, сглаживая колебания выработки ветра и солнца.

В России действует другая модель — ДПМ-ВИЭ, которая включает требования по локализации производства оборудования. Это сознательный компромисс промышленной политики: приоритет отдается развитию собственного производства, а не закупке самых дешевых технологий на мировом рынке. В результате стоимость электроэнергии оказывается выше, чем при полностью конкурентных международных закупках — это прямое следствие выбранной стратегии.

Дополнительный фактор — география. Лучшие площадки для ветровой и солнечной генерации в России удалены от основных центров потребления, что увеличивает расходы на передачу электроэнергии. В Бразилии эта проблема частично смягчается благодаря развитому межрегиональному коридору передачи энергии «северо-восток — юго-восток».

В более широком смысле эту асимметрию объясняет так называемый «эффект изобилия ресурсов», описанный ван дер Плоегом и Венейблсом. Суть в том, что страны с богатой ресурсной базой склонны откладывать структурные преобразования: текущие доходы от ресурсов одновременно поддерживают уровень потребления и снижают давление на проведение быстрых реформ.

Проблема ограничения потребления электроэнергии в Бразилии: глобальная перспектива

В 2025 году в Бразилии было недоиспользовано около 20% потенциальной выработки ветровой и солнечной энергии. Это привело к потерям экономической выгоды примерно на 6,5 млрд бразильских реалов (около $1,23 млрд). В период с января по апрель 2026 года показатель ухудшился и достиг 17,2% против 15,3% за тот же период годом ранее.

По прогнозам Национального оператора энергосистемы (ONS), к 2029 году до 96% таких ограничений будет связано уже не с нехваткой пропускной способности сетей, а с системным избытком генерации — когда производство превышает спрос (ONS, прогноз по ограничениям, 2025).

Это важное различие. Перегрузка сети требует расширения и модернизации линий электропередачи. Избыток же генерации — это уже вопрос накопления энергии и управления спросом. В ответ на эту ситуацию Бразилия параллельно развивает оба направления — и расширение сетевой инфраструктуры, и решения по накоплению энергии и гибкому управлению потреблением, стараясь подстраивать инструменты под меняющуюся природу проблемы.

Как отметил Монтейро на саммите, это не бразильская аномалия. В таблице 2 это рассматривается в международном контексте.

Приведенные показатели нельзя напрямую сравнивать между странами. Так, показатель Бразилии в 20,6% отражает общий объем потенциальной ветровой и солнечной генерации, тогда как для Германии диапазон 4–8% относится к конкретному сетевому коридору, а данные по Калифорнии — к солнечной генерации в целом. Межстрановое исследование ScienceDirect (декабрь 2025 года) подтверждает корректность именно такого — направленного, а не прямого — сопоставления.

Из этого следуют три основных вывода. Во-первых, масштабы ограничения выработки в Бразилии говорят не о сбоях в системе, а о том, что развитие генерации опережает развитие инфраструктуры. Во-вторых, опыт Калифорнии показывает, что внедрение накопителей энергии позволяет заметно сократить такие ограничения в течение 3–5 лет. В-третьих, модели, ориентированные преимущественно на расширение сетей (как в Германии и в раннем периоде развития Китая), оказываются более медленными и затратными по сравнению с подходами, где сочетаются развитие сетей, накопление энергии и гибкость спроса.

Для энергетической политики Бразилии важно и техническое различие. Так называемая «кривая утки» (график, который наглядно показывает проблему балансировки энергосистемы при высокой доле солнечной энергетики) в Калифорнии связана с избытком солнечной генерации в середине дня, который относительно просто компенсируется батареями с временем работы около четырех часов. В Бразилии ситуация иная: ограничения в основном связаны с ветровой генерацией, сосредоточенной на северо-востоке страны. Пик выработки там приходится на ночные часы и сухой сезон (июль–ноябрь), что, наоборот, совпадает с обратной сезонной динамикой уровня воды в водохранилищах ГЭС. Это делает такую энергию системно ценной, но временно «несовпадающей» с потреблением.

Чтобы полностью использовать избыточную ветровую энергию северо-востока, требуются либо системы хранения с длительностью работы более четырех часов, либо механизмы гибкого спроса — например, электролиз для производства «зеленого» водорода как регулируемая нагрузка.

Частично эту задачу решает аукцион ANEEL по накопителям энергии (2 ГВт с четырехчасовым профилем), однако технологии длительного хранения пока развиты недостаточно. Планы по строительству 15 000 км линий электропередачи (около $10,5–11 млрд, 2028–2030 годы) и рост импорта компонентов для аккумуляторов на 89% в 2023–2024 годах (RatedPower) показывают, что частные инвестиции уже опережают темпы появления четкой нормативной базы.

Падение цен на нефть и расчет инвестиций в возобновляемые источники энергии

Падение цен на нефть, связанное с нормализацией поставок в рамках соглашения между США и Ираном, рассмотренного в четвертой колонке этой серии, по-разному отражается на развитии возобновляемой энергетики в каждой из стран.

Для Бразилии этот эффект носит косвенный характер. Государственная нефтяная компания Petrobras, которая теперь участвует и в проектах возобновляемой энергетики (в том числе получила предварительное разрешение на пилотный проект морской ветроэнергетики мощностью 24,5 МВт у берегов Рио-де-Жанейро; потенциальный масштаб — до 14,5 ГВт совместно с Equinor), сталкивается с ростом давления на инвестиционные расходы из-за снижения нефтяных доходов. Это может замедлить развитие морской ветроэнергетики, но одновременно усиливает стимулы для постепенного переноса капитала в сторону «чистой» энергетики. При этом наземная ветровая и солнечная генерация в целом остаются защищенными от колебаний цен на нефть и развиваются по собственной траектории.

В России влияние более прямое. Как отмечалось в четвертой колонке, бюджетные ограничения 2025 года уже привели к сокращению расходов примерно на 200 млрд рублей в таких сферах, как технологии, авиация, робототехника и промышленные программы. Речь идет о тех направлениях, которые находятся вне основного оборонного финансирования и критически важны для долгосрочной диверсификации экономики.

Долгосрочные контракты в рамках российской программы ДПМ-ВИЭ обеспечивают относительную устойчивость уже запущенных проектов в сфере возобновляемой энергетики. Однако темпы новых аукционов, жесткость требований по локализации оборудования и способность Министерства энергетики привлекать иностранных технологических партнеров остаются чувствительными к общей ситуации с бюджетом.

Цикл цен на нефть по-разному влияет на развитие возобновляемой энергетики в двух странах. Для Бразилии это скорее второстепенный фактор в уже запущенном структурном переходе. Для России же он остается ключевым условием, которое определяет саму динамику перехода на раннем этапе его формирования. Снижение цен на нефть усиливает долгосрочную стратегическую необходимость инвестиций в возобновляемую энергетику в России, но одновременно сокращает бюджетные возможности для их реализации. По сути, это современное проявление так называемого «ресурсного проклятия» (Sachs and Warner, 1995; Van der Ploeg and Venables, 2011).

Стратегическая взаимодополняемость: что Бразилия и Россия могут предложить друг другу

В таблице 3 выделены пять направлений взаимодополняемости. Наиболее прикладное из них — нормативно-правовое регулирование. Опыт бразильского агентства ANEEL, которое уже 25 лет проводит конкурентные энергетические аукционы и теперь распространяет этот механизм на системы накопления энергии и морскую ветроэнергетику, во многом отвечает тем задачам, которые в России решаются в рамках второго этапа программы ДПМ-ВИЭ.

Отдельную роль здесь играет энергетическая исследовательская платформа БРИКС, которая создает институциональные условия для обмена такими практиками без необходимости выстраивать отдельные двусторонние переговорные механизмы.

В водородной энергетике две страны скорее дополняют друг друга, чем конкурируют. Бразильский закон № 14948/2024 поддерживает производство «зеленого» водорода за счет солнечной и ветровой энергии на комплексе в Песеме, штат Сеара. Российская стратегия, в свою очередь, ориентируется на «голубой» водород (из природного газа с улавливанием и хранением углекислого газа) и «бирюзовый» водород (пиролиз метана).

При этом важно уточнить: в России пока практически отсутствуют действующие промышленные мощности по улавливанию и хранению углекислого газа, поэтому «голубой» водород остается скорее среднесрочной целью, чем ближайшим коммерческим направлением. Аналогично, «бирюзовый» водород в мировом масштабе пока находится на стадии пилотных проектов. В Бразилии сроки реализации «зеленого» водородного проекта также исчисляются годами.

В целом оба направления стоит рассматривать как долгосрочное стратегическое позиционирование на будущих экспортных рынках стран БРИКС (Индия, Китай, ЮАР), когда соответствующие технологические цепочки достигнут промышленной зрелости. Речь идет не о ближайших торговых потоках, а о формировании рынка в перспективе.

Третий аспект взаимодополняемости носит уже сугубо технический характер и связан с управлением энергосистемами. Его основа — сезонная «обратная зависимость» между гидроэнергетикой и ветровой генерацией.

В Бразилии пик выработки ветровой энергии на северо-востоке приходится на сухой сезон (июль–ноябрь) — как раз на тот период, когда уровень воды в водохранилищах гидроэлектростанций достигает минимальных значений за год. Эта обратная сезонность фактически превращает систему водохранилищ в накопитель энергии на месяцы вперед, позволяя сглаживать общую выработку так, как ни одна аккумуляторная технология в нынешних масштабах пока обеспечить не может.

В России системный оператор уже сталкивается с растущими сложностями при интеграции возобновляемых источников энергии: к 2035 году установленная мощность ветроэнергетики может превысить 10 ГВт, и задачи балансировки будут становиться все более похожими по структуре. С этой точки зрения подходы операционного управления, используемые в Бразилии, могут быть применимы и в других энергосистемах.

Как отметил Монтейру на саммите, роль Бразилии в этом взаимодействии заключается прежде всего в заимствовании технологий через механизмы межгосударственного сотрудничества. По сути, такая модель может быть использована и Россией — через институциональные рамки БРИКС, где обмен техническими решениями в меньшей степени зависит от политических разногласий.

Заключение: Разные проблемы, общий горизонт

Обе страны проходят реальные энергетические преобразования, но находятся на разных стадиях и стартовых позициях — это скорее не иерархия «лидер–отстающий», а разные траектории развития.

Бразилия стала одной из крупных экономик, которые сравнительно быстро нарастили долю возобновляемой энергетики без введения платы за выбросы углерода. Этому способствовали высокое качество природных ресурсов, конкурентная система аукционов и естественная опора на гидроэнергетику. Текущие проблемы — ограничения выработки, нехватка мощностей накопления и узкие места в сетях передачи — по сути являются «болезнями роста». При этом уже формируется набор решений, рассчитанных на ближайшие 3–5 лет.

В России переход находится на более ранней стадии не из-за отсутствия политической воли — механизм ДПМ-ВИЭ действует с 2013 года — а из-за иной структуры стимулов. Изобилие собственного газа снижает краткосрочное давление на ускоренную трансформацию энергосистемы, а требования по локализации смещают акцент в сторону развития промышленной базы, а не максимального темпа внедрения технологий. В результате обе модели можно рассматривать как рациональные решения, вытекающие из разных условий, но имеющие долгосрочные структурные последствия.

Падение цен на нефть, с одной стороны, усиливает долгосрочную стратегическую необходимость инвестиций России в возобновляемую энергетику, но с другой — сужает бюджетные возможности для их реализации.

Станет ли заявленный Россией ориентир в 18,4 ГВт установленной мощности к 2035 году основой устойчивого структурного перехода, во многом зависит от того, удастся ли сохранить последовательность инвестиций на протяжении всего бюджетного цикла.

Матрица взаимодополняемости, приведенная в таблице 3, показывает, что формат БРИКС может рассматриваться как пока недоиспользуемый канал сотрудничества — для передачи регуляторных подходов, согласования водородных стратегий и обмена опытом в управлении энергосистемами. Через эту институциональную рамку обе страны могут решать разные по характеру задачи, опираясь на общую техническую и организационную инфраструктуру, в значительной степени изолированную от геополитических противоречий.