Какой будет Россия через 25 лет? Александр Бабаков делится своим видением будущего экономики — от макропланирования и эмиссии до искусственного интеллекта и трансформации банков. Где наше место в мире и как вернуть доверие к рублю?
— Александр Михайлович, рада вас приветствовать. Наша программа называется «Новый мир» — мы делаем контурно, что будет через 25 лет. С 2000 года до 2025 года у нас очевидный прогресс: то, что касается российской экономики, российской промышленности. Сейчас немножко на перспективу — какие контуры выстраиваются. Очень много, конечно, факторов, так сложно сказать, но хотя бы приблизительно, и отталкиваясь от того, что мы сейчас услышали на пленарном заседании от нашего президента Владимира Путина — многие разные экономические темы были затронуты. Вы на что обратили внимание, что самое животрепещущее?
— Если брать экономику, то, конечно же, обращает на себя внимание, что в словах президента звучат ключевые моменты, которым следует уделить особое внимание. Он начал с чего? Наша экономика должна быть экономикой высоких зарплат. Это же речь идёт не о количественных показателях. Речь идёт о том, что президент четко указывает: это экономика высоких технологий, экономика, связанная с возрождением практически целого направления в промышленности, а именно: станкостроение, машиностроение — сложных отраслей. И, естественно, влияние их на другие сферы нашей жизни, предполагает, что там будут работать специалисты, оплата которых объективно будет гораздо выше, чем то, что есть сегодня. Более того, говоря о зарплатах, если вы обратили внимание, он указал, что это один из источников роста спроса. И сам рост спроса будет стимулировать уже предложение, и баланс между спросом и предложением как раз и влияет на ценообразование.
— Мы его создаем через зарплату, если мы упрощаем?
— Конечно. За спрос борются во всем мире. И наша сегодняшняя ситуация в экономике находится в том положении, что мы стартуем с достаточно низкой позиции. Это, с одной стороны, хорошо. Плохо, что предыдущий период был такой… Но про него забыли, давайте говорить о настоящем и будущем. Экономика высоких зарплат, экономика высоких технологий предполагает, что ближайшее будущее открывает для нас простор изменений. Вы говорите — 10, 15, 25 лет. 25 лет даже очень много. Наши соседи, китайцы, показали, что 25 лет назад они не знали многих тем. Не только искусственного интеллекта, они не знали даже высокоскоростных магистралей, у них первые паровозы скоростные появились совсем недавно.
— Да, лет 5 назад.
— А у них сегодня 46 тысяч километров проложенных дорог. Поэтому, говоря о нашем настоящем и будущем, мы должны понимать, что, закладывая сегодня такие сигналы, ориентируясь на посылы — высокая зарплата, высокотехнологичное производство, как следствие — суверенитет технологический, суверенитет экономический, суверенитет финансовый, — всё это элементы, без которых не может быть современной России. Более того, это говорит о том, что в ближайшее время, надеюсь, даже почти уверен, мы с вами вернёмся к темпам роста, которые будут превышать не только 4,3% предыдущего года, но и уйдут гораздо дальше.
— Прогноз пересматривается по росту и, конечно, немного расстраивает. Мне кажется, рассчитывали на большее.
— Сегодня, на самом деле, президент как бы стоит над схваткой. Мы наблюдаем борьбу взглядов, борьбу мнений, и это нормальный процесс. Мы же не говорим о том, что существуют антагонистические противоречия, требующие каких-то особых путей разрешения проблем. Да, идёт борьба идеологии, борьба взглядов на экономическое развитие. Это нормальный, естественный процесс любого живущего организма, здорового организма. Но я надеюсь, что всё-таки точка зрения тех экономистов, тех экспертов, которые уверены в том, что собственный суверенитет должен базироваться на собственной экономике, на собственном суверенитете финансов. То есть на возможности государства создавать денежную массу, независимо, не привязываясь к внешним факторам. Мы не должны в своей внутренней экономической политике ориентироваться на те факторы, которые существуют за пределами России. Мы должны их изучать, но не должны привязываться к ним. Мы постоянно просыпаемся и слышим: курс рубля — это внутренний фактор, но он связан с внешним ориентиром на доллар. Есть, опять же, информация, которую, может быть, не все ждут, но она звучит из всех приемников — это цена на нефть. Всё это здорово. Но сегодня цена на нефть – это элемент, который характеризует наши экспортные возможности, связанные с продажей нефти за рубежом. Но 80% сегодня доходной части бюджета формируется не нефтегазовыми доходами. То есть это означает, что наша страна нашла тот путь развития, который для неё гармоничен и естественен.
— Вы, как президент, немножко уходите от вопроса монетарной политики. Всё-таки антагонизм к такой высокой ставке есть у вас как у эксперта?
— Конечно. Я считаю, что в данном случае мы боремся с пережитками 1990-х годов, когда либеральные взгляды в экономике были навязаны нам извне и предрекли для нас ограничения в возможности быть самостоятельными в принятии решений в финансовой сфере. Фактически речь идёт о финансовом колониализме, который навязан нам той митрополией, которая выпускает доллар. Почему так происходит? Потому что ориентир на то, что наша экономика, мы же слышим, ограничена в своём потенциале, в своих возможностях. Называются ограничения: трудовые ресурсы, производственные мощности. И всё это якобы является естественным ограничением, которое не позволяет нашей экономике сегодня двигаться вперёд. Но это, на мой взгляд, не просто заблуждение — это опасное заблуждение. Потому что, если мы посмотрим на мировой опыт, на опыт собственной страны, который был характерен для нас с 2000 по 2013 год, когда мы росли темпами 8-10% в год, то станет ясно: никакого существенного влияния ограничения рабочей силой и производственных мощностей на самом деле нет.
Более того, я могу достаточно быстро доказать, что даже ссылка на то, что мы сегодня лишены возможности наращивать рабочую силу, тоже лукавство. Потому что дефицита рабочей силы как такового нет. Есть дефицит высококвалифицированной рабочей силы. В целом же даже он, можно сказать, отсутствует. Если мы посмотрим на огромное количество предприятий, занятых в сырьевой сфере, то увидим, что там работают очень грамотные, высококвалифицированные, образованнейшие люди, создающие продукт, который уходит за пределы нашей страны и не возвращается обратно. То есть у нас уже больше 25 лет огромный профицит внешнеторгового баланса. Это означает, что мы, производя и добывая сырье, нефть, продавая их за рубеж, часть оставляем там — в виде накоплений непонятно пока у кого: у отдельных предприятий, в целом даже у государства. Но эта денежная масса в виде валюты не возвращается в страну. Она не приносит нам ни товара, ни услуги. А эти люди здесь работают. Поэтому если мы начнём серьёзно задумываться о сокращении, оптимизации экспортных объёмов, которые сегодня характерны для нашей страны — не ликвидация экспорта, не отказ от него, а оптимизация, то возникает вопрос: зачем мы продаем, условно говоря, на такую сумму, что у нас порядка...
— То есть не на валюту продавать, а на что-то другое?
— Нет. Мы продаем на 500 миллиардов, покупаем на 300 — у нас 200. Зачем мы продаём на 200 больше, чем покупаем? Вообще любая направленность экспорта, это не только попытка продавать лучшее, что есть у тебя, завоевывать чужие рынки, но это прежде всего ориентир на то, что благодаря валютной выручке ты можешь закрывать внешние долги страны или закупать критические важные для страны товары и услуги в определённый промежуток времени. Но зачем мы храним такую сумму, порядка $100-150 млрд, не используя их. Давайте их либо не продавать на эту сумму, оптимизируя величину, либо уже тогда использовать их по назначению: покупать товары, оборудование. Но просто превращать их в доллары и копить в долларах — это как минимум абсурдно, а вообще это даже деструктивно для экономики.
— Эти доллары где сейчас находятся?
— За пределами нашей страны. Они на счетах предприятий, они накапливались и были заморожены. Мы продаём, опять накапливаем. У нас даже в 2025 году, который непростой вообще в целом для экономики, прогнозируется более $100 млрд профицита внешнеторгового баланса. Но для чего мы это делаем? Мы же изымаем внутренние ресурсы. Более того, я хочу сказать, когда мы говорим об инфляционных процессах, одним из элементов инфляции является то, что мы оставляем деньги. В чём суть? Люди, которые получают здесь высокую зарплату, — это люди очень профессиональные, я повторюсь, работающие в экспортных отраслях. Предприятия, которые получают прибыль или доходную часть, получают её в рублях. Но поскольку их продукт уходит за пределы, на рынке не появляется его эквивалент в виде товаров и услуг. Что это означает? Этой увеличенной денежной массе в виде доходов не противостоит товарная масса. Естественно, происходит инфляционный процесс. Это же азбука экономики.
— Товар-то ещё надо произвести. А как произвести, когда экономика заморожена такой ставкой?
— Подобного рода деятельность, в том числе, существенно влияет на инфляционные процессы. И для того чтобы они уменьшались, надо развивать собственное производство. У нас ведь инфляция в 2023-2024 годах начала снижаться. И тут Центральным банком был включён механизм, связанный с тем, что была завезена искусственная инфляция из-за рубежа. Потому что курс доллара существенно укрепился, а рубль упал. Это привело к чему? Те же товары, которые привозились из-за рубежа, стали в рублях стоить дороже. И этот резкий скачок, вы помните, он привёл к тому, что чуть ли не на 30-40% подешевел рубль. Он привёл к колоссальному инфляционному удару по экономике, и это послужило официальным аргументом для Центрального банка, что надо увеличить учётную ставку для борьбы с инфляцией. А надо было не это делать: надо было стимулировать собственное производство, которое бы наполнило нашу экономику необходимыми товары. Не надо было завозить эти товары. Их завозили почему? Потому что они не производились в стране. Значит, надо создавать предпосылки, чтобы эти товары производились внутри страны. И динамика к росту приводит к тому, что это будет влиять на инфляционные процессы. Наш китайский сосед показывает не только высочайшие темпы роста в своей экономике: и в предыдущем, и в этом планируется не меньше 5%. А у них инфляция 0% — ноль, поймите.
— Но у них немножко своеобразный этот курс юаня. Это не связано?
— Вообще не связано. Более того, это тот пример, который говорит о том, что нам нужно смотреть и отвечать на вопрос: а есть ли у нас то, что уникального они делают, и мы не можем это применить? Я вам сразу отвечаю на этот вопрос. Нет ничего уникального. Более того, когда я в группе своих коллег, экспертов обсуждаю, у нас есть идея, что нам нужно применять новую экономическую модель, базирующуюся на универсальной экономической машине. Универсальная экономическая машина – это набор инструментов, которые применялись не десятилетия, а даже столетия многими странами.
— То есть очередная новая экономическая политика? Можно так сказать?
— Можно. Нужны правильные ориентиры. Если мы хотим быть суверенными, эти инструменты должны быть направлены на внутреннюю часть нашей экономики. Мы должны понимать, что у такой страны, как Россия, не может быть ограничений в развитии как таковом. Поэтому первое, что нам нужно сделать, это использовать элементы макропланирования, которые были свойственны Советскому Союзу, определённым периодам даже и нашей современной России (но в меньшей степени), которые свойственны всем прогрессивно развивающимся сегодня странам.
— Китаю тоже?
— Конечно. Макропланирование — это на 50 лет.
— Это целостные планы в китайской экономике?
— Да, которые просчитываются по отраслям, по горизонтали, по вертикали. Это предприятия, это отдельные отрасли. Чтобы посчитать набор тех проектов, которые нам нужно реализовать, мы должны в столбик написать то, в чём мы нуждаемся, в другой столбик вписать то, что у нас есть для реализации этого.
— То есть не выбираться из ситуации, в которую нас поставили, а наоборот эту ситуацию подгонять под свой план.
— И заполнить всё это деньгами.
— А деньги есть под такой план развития?
— У нас есть эмиссионный центр, для чего нужен Центральный банк?
— То есть выпускать как в Америке деньги?
— Не как в Америке, а как в нормальной стране. Страна, обладающая эмиссионным центром...
— Вы нас настолько напугали: эмиссия — инфляция. Это неправильно?
— Это полный абсурд. В 1990-е годы гиперинфляция связана с тем, что было не много денег в экономике, а мало. И это тоже можно доказать, я об этом уже рассказывал неоднократно. Потому что произошло разрушение советской экономики, и двухконтурность, которая была — безналичные и наличные деньги —соединилась в одночасье. Мы в один момент выкинули на рынок, соединив такое количество денег, что оказалось, что наша товарная масса была к этому не готова.
— Я правильно понимаю, если сейчас производство будет достаточно товара выпускать, то эмиссия не разгонит инфляцию?
— Абсолютно. Более того, эмиссия контролируема. У нас сегодня представление, самое большое заблуждение, которое нам продолжают навязывать, в том числе и представители финансового блока, что напечатают у нас на Монетном дворе деньги, люди придут с сумками и разбегутся по городам и весям с этими деньгами. Ничего не происходит. Есть проект: у этого проекта есть просчитанное уже потребление. Мы знаем, что продукция этого предприятия будет уже покупаться. Мы знаем спрос, мы знаем объём, мы знаем ценовые параметры. Дайте деньги для того, чтобы было произведено, и вы сразу получите эффект внутри экономики. Потому что, по нашим подсчётам, государственные инвестиции, вообще в целом инвестиции в промышленные предприятия, уже в первый год обеспечивают до 30% возврат этих денег государству за счёт акцизов, налогов и так далее. Представьте рентабельность такого предприятия, где уже 30% возвращается в первый год. Это практически во всех отраслях, даже в сложных, которые требуют 5-7-летних инвестиций и строительства предприятий.
— Разгон военно-промышленного комплекса, тех предприятий, которые связаны с обороной, влияет на общую потребительскую активность или не влияет?
— Они влияют, и не все негативно, а во всех странах военно-промышленный комплекс является драйвером роста. Запад сегодня что делает? Он стимулирует собственное экономическое развитие через развитие ВПК. Но у нас ситуация объективная. Более того, когда я слышу о том, что говорят о необходимости оптимизации или сокращения военных расходов, то я хочу задать простой вопрос. А есть у, например, у Победы цена? Значит, мы говорим о том, что подобного рода расходы являются неизбежными, нужными для нынешнего периода нашей страны. Теперь второй вопрос. А является ли подобного рода затраты, которые мы сегодня осуществляем, нагрузкой для экономики? В какой-то степени да, но я бы сказал так, что именно сегодня ВПК привёл к возрождению огромное количество отраслей и предприятий, работающих на ВПК. И нам нужно говорить не о том, что надо думать, оптимизировать, смотреть на затраты ВПК. Нам нужно посмотреть на простой отчет, который в мае месяце сделал Михаил Владимирович Мишустин нашему президенту. Он сказал, что за прошедший период, особенно за 2024 год, мы можем констатировать, что к этому моменту наш валовой внутренний продукт вырос до 200 трлн. А ещё до начала специальной военной операции он был 130 трлн рублей. О чём это говорит? Реально выросла экономика, и она отдачу дала такую: нас доходная часть бюджета выросла колоссально. Расходы выросли, но и доходы выросли. И когда мы говорим о расходах ВПК: они были три года назад одни, сейчас они выросли, но выросла и доходная часть бюджета. И сам бюджет вырос. Значит, ответ просто й: не надо сокращать военные расходы, надо увеличивать бюджет и доходную часть бюджета.
— Это тоже требует эмиссии.
— Эмиссия это не ругательное слово. Эмиссия — это нормальный экономический процесс. Эмиссия неконтролируемая связана с глобальными политическими изменениями, которые у нас были в начале 90-х годов. Больше примеров гиперинфляции и, как следствие, влияния на эмиссионный процесс не было.
— Я видела гиперинфляцию только в Венесуэле, когда 180 тыс. процентов…
— Разве можно сравнивать экономику Венесуэлы, экономику Турции, которую нам постоянно приводят. У Турции 40 лет дефицит внешнего баланса. Всё другое. Мы должны говорить о собственной стране, о собственной экономике и её возможностях. Для нас гиперинфляция невозможна при нынешних условиях нашего экономического потенциала. Поэтому нам нужно, наоборот, не ограничивать эмиссию. Послушайте, что говорит президент об инвестициях. Но ведь инвестиции не только частные. А само государство что? Обладая собственным эмиссионным центром, оно должно выпускать денежные средства и обеспечивать ими правительство. Для чего? Для того, чтобы затраты правительства, которые называют затратами — это не затраты правительства, это инвестиции — чтобы эти инвестиции правительства были направлены в экономику. И тогда мы с вами получим скорейший обратный эффект в виде возврата через акции. Мы уже проходили это. Это опыт даже 2022-2024 годов. И даже 2025. В 2025 мы уже практически сегодня пришли к нулевому росту, и это проблема. Это тоже предмет для сопоставления. Давайте сравним 2025-2023 год и ответим на вопрос, что нам помешало расти сегодня. Мы точно скажем, прежде всего, это ставка, которая уменьшила возможность кредитования. Это, как следствие, совершенно однобокий взгляд на финансовые проблемы через борьбу с одним фактором — инфляцией, а что больше у нас нет экономических категорий, которые имеют значение.
— Такое сложное слово охлаждение, которое не передает суть процесса. А суть процесса это заторможение всех процессов в экономике: производитель не может взять кредит, вся цепочка стоит и все хранят деньги в сберегательной кассе.
— Я был преподавателем. Представьте, я захожу в аудиторию и говорю: смотрите, вы, пожалуйста, до 10 страницы читайте книжку, а дальше не читайте. Вам смешно.
— Или поставить ребенка в комнату: он будет расти, а там потолок.
— Мы считаем, это нормально и даже находятся люди, которые пытаются обосновать это.
— Да, это очень вдолбили в голову, это правда. Мне тоже страшно это слышать. Давайте чуть шире возьмем. Мы говорим: на 20 лет вперед, на 25. Если брать крупные макрорегионы: Европа, Америка, Россия, Китай. Как будет меняться расклад? Сейчас, например, мне немного напоминает это Рузвельта. Понятно, что будет рецессия, все видят замедление, все пугаются. И жёсткие такие меры с плановой экономики, плюс то, что была в Европе война.
— Максимальное сочетание плана и рынка. Не надо противопоставлять. Все отрасли будут развиваться. план касается общей экономики. На предприятии или в семье не планируют?
— Для России какое планирование необходимо?
— Макроэкономическое планирование, внутри которого есть так называемые межотраслевые балансы. Это что означает? Мы должны правильно соединить с помощью расчетов, потому что мы должны знать: в каком месте, какой объём, какого рода предприятие надо создавать, что надо возрождать, на какой срок. Лёгкая промышленность за год может создаваться. Тяжёлая промышленность от 5 до 7 лет. Есть электростанции, строятся до 5 лет, а гидростанции и того больше. Атомные станции тоже. Это всё надо просчитать. Если считали наши отцы и деды, мы как-нибудь с помощью искусственного интеллекта сможем это посчитать быстрее и эффективнее. Сегодня мы стоим здесь в Владивостоке. Как вы думаете: строительство комфортного жилья, решение проблемы обеспечения этим жильём абсолютно всех проживающих на территории Дальневосточного округа. Это чья функция? Рынка? Да он никогда этого не построит. Почему? Ему нельзя предъявлять это. Если мы говорим о рынке и о бизнесе — у него цель какая? Прибыль. Может ли прибыль быть целью государственного развития? В этом всё заблуждение. Вся финансовая экономическая школа считает, что наша страна — это «предприятие». Но это не предприятие, не может быть государство «предприятием». У государства совершенно другие цели. Но разве есть цена у детства, у старости? В конце концов, у решения проблемы демографии. Есть качественные характеристики нашей жизни. Вы выходите из дома, у вас там парк.
— Всегда очень страшно ошибиться с планом.
— Не надо бояться, всё просчитывается. А вам не страшно, что рынок, который лишает нас возможности переходить к качественным показателям, толкает только к количественным и вычёркивает из нашей жизни всё, что не вписывается в программу достижения прибыли, убивает все остальное?
— Сейчас в процентном отношении сколько плановой экономики в нашей российской экономике?
— Правительство начало формулировать. Обратите внимание, что мы с вами в Государственной Думе делаем каждый год? Корректируем бюджет. Но какой же это план на три года? Значит, мы просто имеем прогноз на три года и план на один год. И иногда даже внутри него пытаемся скорректировать что-то.
— В Китае так же?
— Нет, конечно. План, он и есть план. Представьте себе, что вы живёте дома, приходите домой с зарплатой и говорите: я потратил не на картошку, извините, а на маму. Это называется отсутствие плановой экономики.
— По финансовой системе: понятно, что инструменты, подходы разные, есть несовершенства, но и мировая финансовая система, мягко говоря, несовершенна и колониальна, как вы правильно сказали, она привязана к доллару. Насколько вы довольны той скоростью, с которой мир, БРИКС пытается оторваться от доллара. Как вы видите эту историю в перспективе 10-15 лет? Мне кажется, пока очень медленно.
— Здесь я бы другими категориями мерял. Можем или не можем? Может ли быть сегодня ситуация, при которой доллару есть альтернатива? Могу сказать — есть. Что для этого надо? Давайте на примере рубля. Может ли рубль быть альтернативой доллару?
— Нет. На сегодняшний момент нет.
— Да, почему? Потому что сегодня рубль как таковой, вообще не является полноценной денежной единицей.
— А доллар является полноценной? К чему он привязан?
— Да, доллар является. Это не вопрос привязки. Чего не хватает нашему сегодня большинству, не только экспертам, но и тем, кто вообще рассуждает на эту тему, — относительно знаний в экономической сфере. Что такое деньги? Деньги эквивалентны. То есть, когда мы говорим о том, что есть товар, есть деньги, мы знаем отличия этого. Когда мы с вами говорим, что у денег есть функции, а их разное количество в разных теориях, но мы обычно называем пять функций. И эти все функции понятны: деньги должны выполнять как экономический фактор определенный набор функций. Почему рубль не является полноценными деньгами? Потому что одна из функций это накопительная, резервная, расчётная. Он и как расчётная не всегда работает, но более-менее внутри страны. Но накопительная, резервная — он вообще не выполняет этих функций, потому что сегодня никто не верит, благодаря политике Центрального банка, в настоящее и в будущее рубля. Это мы не верим, а Запад тем более. Любой инвестор, который хочет вкладывать сюда деньги, он же вкладывает не доллары, даже не свою национальную валюту — он ее меняет на рубли, вкладывает. А тут с этим рублем происходит с утра до вечера: то он упал, то встал, то отошёл в сторону. То есть не верят ему. Наши граждане, когда вы их спрашиваете, они больше всего говорят о чём? О долларах, о евро, сейчас о юане стали говорить. Это результат той денежной кредитной политики, которую мы имеем: отсутствие доверия к национальной валюте. Поэтому если бы национальная валюта выполняла другие функции, а именно: можно было бы в ней хранить, можно было бы инвестировать, тем более, рассчитываться.
— А цифровой рубль соответствует этим критериям? Он может занять эту нишу?
— Цифровой рубль просто форма безналичного рубля. Это та форма, которая предполагает больше контроля. Почему он, на мой взгляд, так тяжело внедряется? Потому что он предполагает больше прозрачности в его использовании. Думаю, что это не всех устраивает. Рубль, о котором мы говорим, можно сделать полностью обеспеченным, и вообще любая валюта обеспечивается национальным богатством страны, которая его выпускает, а можно у рубля сделать золотое содержание, и он станет ещё более привлекательным для внешних инвесторов. Но сама по себе денежная единица не может стать заменой другой денежной единицы. Почему? Потому что доллар, как таковой, его господство обеспечивается не тем, что он красиво нарисован или покрашен зелёной краской, а потому что институты, обеспечивающие его функционирование, гарантируют его господство. Есть банки, есть Международный фонд, Международная банка реконструкции и развития и так далее. Есть целый финансовый каркас, который обеспечивает проникновение доллара во все сферы.
— То есть и БРИКС нужно строить не валюту, а международный БРИКС-фонд.
— Начинать надо с институтов. И не один. По институтам я не уверен, что работа ведется, но мысли есть. Я думаю, что рано или поздно мы придем к это.
— Почему к крипте так относитесь? Технология имеет место, и мы её не оспариваем.
— В перспективе она будет трансформирована. Она есть, это уже факт. Раз люди вкладывают, значит, есть перспектива у нее. Но реальные функции, я повторю, крипта не в состоянии пока реализовывать. Сегодня крипта практически аналог закрытой части денежного оборота. Она не прозрачна, поэтому она и удобна, она настолько востребована. А на самом деле это не путь — люди должны понимать, потому что иначе мы зайдем в очень опасные темы.
— Я немножко о другом, о том, что платформенная экономика, которая, с одной стороны, для нас действительно ускоритель и драйвер всех процессов — это факт, экономика и за счёт этого растет, это тоже факт.
— Эта часть сегодня нам помогает, в том числе, в борьбе с санкциями и многим другим, но и остальным упрощает процесс. Это же ускорение. Есть понятие скорости оборота денег — вот она обеспечивает определенную скорость.
— Но в целом эти алгоритмы просто замыкаются в экосистему. Если человек её окружен, то постепенно начинает доверять этой экосистеме.
— Банки будут трансформироваться, но не из-за крипты. Не крипта, а цифра поменяет — она уже поменяла судьбу банков. Более того, банки трансформировались. Появление банков для чего было? Банки из чего возникли? Деньги не были сконцентрировано в одном месте — они находили тех, у кого было понемножку, концентрировали и потом выдавали тем, кто нуждался. Потом появились другие функции: они проверяли, контролировали, что делает сегодня банк. Сегодня банки это вообще огромный, в некоторых случаях не всегда, эффективный инструмент. В чём его работа? Он берёт деньги в Центральном банке, в предприятиях, люди несут сами. В чём основная функция банка? Не копить, а инвестировать? Посмотрите на наши российские банки, они что делают? Они инвестируют что ли?
— А платформы начинают инвестировать.
— И наши банки будут трансформироваться. Тот же Сбер чем занимается? Он занимается абсолютно сегодня нужными для страны делами, связанными не только с искусственным интеллектом, но и с целыми экосистемами, которые позволяют по-другому смотреть на их функцию. Они уходят от чисто таких представлений: взять у одного и отдать другому — это и есть функция банка? Нет. Даже в истории человечества были примеры, когда в Японии, в Корее, в Германии были соединенные внутри кластеры, финансово-промышленные группы, так называемые. Я думаю, что частично и в этом направлении будут наши банки трансформироваться, особенно крупные. Они будут брать целые отрасли под свой контроль и обеспечивать функционирование.
— Интересно. Раз вы затронули тему искусственного интеллекта, вы в Государственной Думе возглавляете комиссию, которая занимается искусственным интеллектом — нормативной базой. Нет законодательной базы идеальной во всём мире для того, чтобы успеть за этими процессами — они очень быстрые. На что в вашей комиссии будут направлены основные усилия, основные направления? Как вы видите это развитие?
— Первое, с чего мы начали, и, надеюсь, в ближайшее время уже получит определённый результат — это категориальный аппарат. Вообще надо разобраться с терминами. Потому что если ты не понимаешь самой темы, ты не можешь её структурировать через категории, то для тебя эта тема она не понятна. Мы сейчас пытаемся найти правильное определение тех терминов, которые сделают понятной для любого (для пользователя, для работника в этой сфере) саму тему искусственного интеллекта. Американцы, пугая, говорят, что всё-таки машина заменит человека. Например, китайцы и мы уверены, что человек первичный. Эта машина всегда останется машиной, она должна быть для человека. Это удобная платформа, удобный набор решений, которые могут помочь человеку. Поэтому мы должны исходить из приоритета человека. Второе. Определяя термины, мы должны с вами дальше выходить на определённые более глубокие уже темы жизни этого искусственного интеллекта. Вот есть генеративный интеллект — у нас есть консенсус в вопросе опасности. Потому что здесь могут появляться и дипфейки, и закладки, связанные с интерпретацией не в нашу пользу терминов и понятий традиционных ценностей, да чего угодно. То есть мы должны прежде всего оценить те угрозы, которые несет сама по себе эта тема, и пытаться не ограничивать развитие — потому что прогресс не надо останавливать, а ставить ограничения на тех направлениях, вмешиваясь в которые искусственный интеллект может наносить реальный ущерб в настоящем или недалеком будущем, в том числе и самого человечества.
— Как же поставить эти ограничения?
— Поверьте мне, было бы желание. Китайцы идут в этом направлении, у них есть опыт, это для нас очень интересно. У нас будет с ними скоро межпарламентская встреча на уровне групп межпарламентского контакта, мы им предложили тему искусственного интеллекта. Они поддержали полностью, потому что для них движение вперед означает, в том числе, понимание того, а куда эта тема может привести. Поэтому нам нужно обязательно приоритетом рассматривать суверенитет. Без национального интереса, без суверенитета вылезать в эту тему нельзя. Иначе мы будем просто заложниками чужих мнений, взглядов, решений и так далее. Поэтому это мы тоже закладываем в законодательную сферу: начиная от железа заканчивая математикой, мы должны работать и обеспечивать реальный суверенитет. И есть ещё один немаловажный аспект. Можно говорить сколько угодно о сути искусственного интеллекта, о законодательной обвязке этой темы. Но если у вас не будет экономических механизмов для развития искусственного интеллекта, а именно, прежде всего, электроэнергии, которая позволит обрабатывать такой поток, не только обрабатывать, но ещё и давать решение такого количества информации, то все ваши надежды на ваше место в мегамире уйдут в никуда. А мы страна, которая не может себе позволить, а обязана себе это позволить. Поэтому мы считаем параллельным привязку этой темы к общей теме решения инфраструктурных проектов, в принципе, в энергетической сфере и соединение в этом работы на опережающее развитие энергетической сферы. Китай, опять же, показывает, как он это делает. Он сегодня строит энергетические мощности с таким запасом, понимая, что, может быть, в какой-то момент перестанет происходить количественный рост внутри темы искусственного интеллекта и пойдут уже качественные изменения. Возможно. Никто не знает этого. По крайней мере, на сегодняшний день одним из существенных факторов развития этой темы является возможность обеспечить его необходимой электроэнергией. Поэтому это всё в совокупности и будет предметом нашего разговора.
— И это как раз тоже нуждается в планировании, потому что здесь ты уже не можешь через год передумать.
— Однозначно. В плане есть ещё очень важная вещь — прогноз. Понимая последовательность действий, ты можешь прогнозировать эти действия в будущем и закладывать изменения. То есть вообще без контроля не бывает ничего.
