Что станет дефицитным?
Профессор Чикагского университета Алекс Имас объясняет, почему в эпоху ИИ главным дефицитом может стать не производство товаров, а человеческое участие — внимание, доверие, опыт и уникальность услуг.
26 мин чтения
Профессор Чикагского университета Алекс Имас объясняет, почему в эпоху ИИ главным дефицитом может стать не производство товаров, а человеческое участие — внимание, доверие, опыт и уникальность услуг.
Starbucks — огромная компания (капитализация около $112 млрд), продающая один из самых стандартизированных продуктов в современной экономике. Приготовление кофе и даже сложных напитков — легко автоматизировать и воспроизводить. Если экономика действительно движется к полной автоматизации, Starbucks должна была стать «канарейкой в шахте» и первым кандидатом на замену людей машинами: технологии для этого давно существуют. За последние годы компания действительно пошла этим путем: стремясь повысить и без того низкую маржу, руководство все активнее автоматизировало процессы приготовления кофе и вводило жестко регламентированные процедуры обслуживания клиентов.
Но произошло обратное. После экспериментов руководство признало: чрезмерная автоматизация кофеен — это ошибка. Генеральный директор Брайан Никкол отметил, что такие вещи, как «рукописные записи имен на стаканах», керамическая посуда и удобные места в зале, побуждают все больше клиентов «задерживаться и сидеть в наших кофейнях», а «мелкие детали и гостеприимство определяют удовлетворенность». В результате Starbucks начал нанимать больше бариста и сокращать автоматизацию. Это важный сигнал.
Экономика — это наука о принятии решений в условиях ограничений, то есть дефицита. Если передовой ИИ принесет материальное изобилие — если машины смогут производить многие, а возможно, и все формы человеческого продукта при очень низких предельных издержках, — станет ли экономика неактуальной? Нет. Дефицит сохранится, но изменится тип дефицита, который имеет значение. В конечном счете ответ на любой вопрос о будущей экономике продвинутого ИИ начинается с выявления того, что становится дефицитным. После ответа на этот вопрос остальной анализ становится довольно прямолинейным. В этой статье я разберу, что станет дефицитным, когда автоматизация сможет воспроизводить многие (если не все) формы человеческого производства, и что это может означать для новых типов рабочих мест.
До индустриализации было трудно отделить продукт от человека, который его сделал. Ткач, изготовивший вашу рубашку, пекарь, испекший ваш хлеб, — вы лично знали этих людей, а их мастерство и репутация были связаны с продуктом, который они продавали. Экономические сделки имели отчетливый социальный компонент, внутренне связанный с опытом потребления. Промышленное производство изменило это, разложив ремесло на стандартизированные, повторяемые операции. Капитализм, основанный на заранее заданных и унифицированных рабочих процессах, породил нечто новое — товарную форму, при которой ценность продукта заключена в самом продукте и отделена от того, кто его произвел. Стол — это стол, телефон — это телефон. Экран, с которого вы читаете эту статью, был спроектирован в одной стране, произведен в другой, с использованием компонентов со всего мира. Но все это не имеет значения для опыта покупки и использования устройства.
Маркс описывал этот процесс в нагруженных идеологией терминах. Товарная форма, утверждал он, построена на эксплуатации: возможности платить работникам меньше, чем стоимость того, что они производят. Это стало возможно потому, что капиталистический процесс производства основан на отчуждении: работника отделяют от продукта его труда, от процесса его создания и, в конечном счете, от других людей. То, что раньше было человеческим мастерством, стало абстрактной «рабочей силой» — фактором производства, который можно покупать и продавать так же, как сырье. Маркс видел в этом глубинную патологию капитализма. Но для экономистов — и для мира в целом — товарная форма стала источником колоссального процветания. Когда производство перестало быть привязано к конкретным людям, его можно было дробить, перестраивать, перевозить через океаны и масштабировать так, что небольшое количество ресурсов превращалось в огромное богатство. Обе вещи были верны одновременно: товарная форма создала огромное богатство и процветание, но сделала человека, стоящего за конкретным продуктом, невидимым и в конечном счете заменимым.
Именно так большинство людей представляет себе влияние ИИ на экономику. Если машина может производить все, что может человек: написать бриф, сгенерировать картинку, сочинить песню, поставить диагноз по рентгеновскому снимку, то сотрудник будет заменен во всех аспектах производства, и рабочие места просто исчезнут. Труд будет замещен капиталом. Дэвид Аутор и Нил Томпсон возражают против этого в своей недавней статье. Они утверждают, что ИИ не просто уничтожит рабочие места, а изменит экономическую ценность человеческой экспертизы. Они разделяют экспертные и неэкспертные задачи внутри каждой профессии. Когда автоматизация убирает более простые задачи, как бухгалтерское ПО сделало с клерками, занимающимися учетом, оставшаяся работа становится более специализированной, зарплаты растут, а круг подходящих работников сужается. Когда автоматизация убирает более сложные задачи, как системы управления запасами сделали на складах, работа становится более доступной, занятость расширяется, а зарплаты снижаются. Одна и та же технология может приводить к противоположным результатам на рынке труда — в зависимости от того, какая часть работы автоматизируется.
Но Аутор и Томпсон также рассматривают более жесткий сценарий: ИИ развивается до уровня, на котором человеческая экспертиза полностью теряет экономическую ценность. В таком сценарии ИИ устранит дефицит труда и создаст то, что Герберт Саймон когда-то назвал «невыносимым изобилием» (intolerable abundance). И здесь автоматизация производства уже не будет означать управляемый переход рабочей силы, для понимания которого у нас есть прошлые эпизоды автоматизации. Нам понадобятся инструменты для поддержания социальной сферы, распределения доходов и демократической стабильности без рынка труда, который исторически скреплял все эти элементы.
Я хочу рассмотреть другой сценарий: автоматизация может воспроизводить человеческое производство и создаваемые им товары — это, конечно, большое «если», — но человеческий труд при этом все равно не исчезает. Как это возможно? Значительная часть аналитики принимает экономику как данность: есть набор рабочих мест и набор товаров и услуг, которые производит экономика. Если тот же набор товаров и услуг можно производить с помощью более дешевых машин, то машины заменяют людей, а рабочие места исчезают. Но экономика структурных изменений в сочетании с глубинными свойствами человеческих предпочтений указывает на другое: становясь богаче, люди хотят не просто больше товаров. Они хотят того, что не является товаром в стандартном смысле слова. Социальные свойства продуктов — отношения, статус, эксклюзивность, то, что Рене Жирар называл миметическими свойствами желания, — становятся гораздо важнее после того, как базовые потребности удовлетворены. И спрос на эти свойства вернет человеческий элемент в производственный процесс, а вместе с ним — и рабочие места.
Если это верно, ИИ не просто автоматизирует товарную экономику. Он запустит появление чего-то нового: посттоварной экономики, где растущая доля расходов будет приходиться на товары и услуги, ценность которых неотделима от человека, который их предоставил. Те же экономические силы, которые переместили 40% американской рабочей силы с ферм на фабрики и в офисы, переместят работников из автоматизируемого товарного производства в то, что я буду называть relational sector — сектор отношений. Под этим я понимаю трудоемкую, богатую происхождением, иногда ремесленную часть экономики, где человеческий аспект является частью ценности самого товара или услуги. Экономика дефицита не исчезнет — дефицит просто переместится [1].
Этот аргумент высказывается не впервые (см. мои тексты, тексты Себа Криера, Адама Озимека и Филиппа Траммелла). Цель этой статьи — сделать аргумент более точным. Я начну с того, что мы знаем об исторической реакции экономик на масштабные шоки производительности, то есть с экономики структурных изменений. Затем введу новый элемент: поведенческое микрооснование, укорененное в миметических предпочтениях, которые порождают желание эксклюзивности и статуса и объясняют, почему ремесленные товары, где человеческий элемент напрямую связан с ценностью, имеют особенно высокую эластичность спроса по доходу. Затем я разберу простую модель, которая дает четкий прогноз: автоматизированные сектора сокращаются как доля ВВП, а сектор отношений растет. После этого я свяжу эту рамку с вопросом, который поднимал в предыдущем посте: может ли ИИ привести к отрицательному экономическому росту. Эта рамка еще сильнее работает против такого тезиса.
Мой тезис здесь — уже самая сильная версия истории о доле труда в доходе. Я не утверждаю, что совокупная доля труда обязательно должна вырасти или даже сохраниться на нынешнем уровне. По мере автоматизации она вполне может сократиться. Мой тезис — о секторальном перераспределении в богатых экономиках: когда ИИ делает товарное производство дешевым, расходы и занятость смещаются в сторону реляционных секторов с высокой эластичностью спроса по доходу, где человеческое участие по-прежнему несет ценность. Иными словами, доля труда может снижаться, а реляционные части все равно могут оставаться значительной частью экономики. Более того, внутренние свойства спроса на человеческие взаимоотношения обеспечивают сохранение труда как существенной части экономики в целом — то есть он не сократится до нуля. В сопроводительной технической записке я разбираю формальную версию этих тезисов — посмотрите ее, если вам интересен более строгий экономический аргумент.
Но я также хочу подчеркнуть: эта рамка лучше всего работает для развитого мира, где рост доходов способен профинансировать переход. Для развивающегося мира, чьи экономики были построены на производстве товаров для богатых стран, картина сложнее и потенциально тревожнее.
У экономики есть название для ситуации, когда новая технология резко повышает производительность одного сектора: структурные изменения. Канонический пример — сельское хозяйство. В 1900 году около 40% американской рабочей силы было занято на фермах. Сегодня — менее 2%. Люди перестали есть? Нет, скорее наоборот: они едят больше и разнообразнее. Масштабная автоматизация сделала фермеров, а затем и промышленные фермы, гораздо производительнее. Производство сельхозпродукции выросло, цены снизились. Но поскольку человек может съесть лишь ограниченное количество пищи, доля дохода, расходуемая на еду, снижалась по мере роста благосостояния, а работники перемещались сначала в промышленность, затем в услуги. Одновременное падение цен и перераспределение труда в другой сектор привели к, возможно, неочевидному результату: более производительный и автоматизированный сектор стал меньшей частью экономики, хотя производил больше и обслуживал больше спроса. Менее производительный сектор — услуги, где издержки не снизились, а в действительности выросли, — стал большей частью экономики. Это известно как «болезнь издержек» Баумоля. Трансформацию можно увидеть на примере Тайваня на Рисунке 1.
Формальная экономика этого процесса прекрасно изложена в статье Диего Комина, Даниала Лашкари и Марти Местьери, опубликованной в Econometrica в 2021 году (спасибо Питеру Маккрори за то, что указал мне на нее). Их ключевая идея состоит в том, что спрос является негомотетичным: становясь богаче, люди не просто покупают пропорционально больше всего. Они смещают расходы в сторону секторов с более высокой эластичностью спроса по доходу — товаров, спрос на которые растет быстрее дохода. У сельского хозяйства низкая эластичность по доходу: можно съесть лишь ограниченное количество еды. У услуг высокая эластичность: всегда найдется ресторан лучше, опыт увлекательнее, врач внимательнее. Их рамка хорошо соответствует историческим данным: она объясняет снижение сельского хозяйства, горбообразный рост и падение промышленности и устойчивый подъем услуг.
Ключевой вывод Комина и соавторов состоит в том, что главный механизм — не сама по себе болезнь издержек Баумоля. Дело в том, что более низкие цены в автоматизированных секторах повышают реальный доход, а рост дохода смещает спрос в сторону секторов с более высокой эластичностью по доходу. Болезнь издержек Баумоля затем усиливает этот сдвиг, когда эти сектора остаются относительно сложными для автоматизации. Причина, по которой их может быть «трудно» автоматизировать, может быть технологической — как это было в прошлом. Но она может быть и иной: ценность таких секторов может как раз зависеть от того, что они не автоматизированы. Таков сектор отношений, где сам факт отсутствия автоматизации является частью ценностного предложения. Иными словами, даже если темпы автоматизации в разных секторах были бы похожими, мы все равно ожидали бы роста значимости сектора отношений, если именно там более богатые домохозяйства захотят тратить большую долю своих денег.
Как это связано с трансформацией рабочих мест под влиянием ИИ? Комин, Лашкари и Местьери оценивают, что эффекты дохода объясняют более 75% наблюдаемых паттернов структурных изменений. Ценовые эффекты — стандартная история о том, что автоматизированные сектора становятся дешевле, и люди покупают что-то другое, — объясняют лишь около четверти. Доминирующая сила на самом деле довольно проста: становясь богаче, люди начинают хотеть принципиально другие вещи.
Важно, что это уже видно в структуре расходов богатых домохозяйств. В исследовании потребительских расходов США за 2022 год домохозяйства из верхнего квинтиля (20% самых богатых) по доходам в целом тратили примерно в 4,3 раза больше, чем домохозяйства из нижнего квинтиля (20% людей с наименьшими доходами). Но в категориях с сильным компонентом отношений: рестораны, развлечения, образование и так далее — разрывы значительно больше. Иными словами, богатые домохозяйства не просто покупают больше вещей. Они смещают расходы в сторону товаров и услуг, где человеческий элемент, опыт или социальный смысл имеют большее значение. Именно такой паттерн описывает Йоахим Хубмер в работе The Race Between Preferences and Technology. Используя данные домохозяйств по всему спектру потребительских расходов, он показывает, что семьи с более высокими доходами тратят относительно больше на трудоемкие товары и услуги как долю совокупного потребления. Он интерпретирует это как свидетельство негомотетичных предпочтений: экономический рост повышает спрос на трудоемкие сектора через эффект дохода, даже когда другие технологические силы тянут в противоположном направлении.
Если передовые технологии ИИ значительно снизят стоимость производства широкого спектра товаров и услуг, эта логика предсказывает структурную трансформацию. Доля автоматизированных секторов в экономике сократится. Секторы с более высокой эластичностью спроса по доходу вырастут. Вопрос в том: какие сектора/товары будут иметь высокую эластичность спроса по доходу в мире после внедрения передовых технологий искусственного интеллекта?
Здесь, я думаю, полезно внимательнее рассмотреть факторы, определяющие человеческие предпочтения и желания. Экономисты обычно моделируют спрос так, как если бы предпочтения формировались изолированно; «полезность», которую я получаю от товара, услуги или опыта, определяется его гедонистической составляющей (например, насколько вкусным был кофе, как быстро я получил кофе после заказа) [2]. Это имеет смысл, когда бюджетные ограничения людей влияют на удовлетворение основных потребностей, например, в еде, жилье и одежде. Но как только эти потребности удовлетворены, другая сила начинает формировать желания людей и даже становится доминирующей. Рене Жирар назвал это миметическим желанием: идея о том, что мы желаем объектов не только из-за их внутренних свойств, но и потому, что другие люди тоже их желают. Мы хотим того, чего хотят другие, и мы хотим этого еще больше, когда они не могут этого получить — ради статуса, социального капитала, репутации и т. д. Желание — это не просто отношение между человеком и объектом; это также функция того, чего желают другие люди.
Эта идея принадлежала не только Жирару — она прослеживается на протяжении веков в размышлениях о человеческой природе. Августин писал о libido dominandi , стремлении к господству, как об определяющей черте желания. Для него мотивация людей была тесно связана с удовольствием от обладания, которого лишены другие. Гоббс в «Левиафане» поставил конкуренцию за славу и честь в центр своего описания человеческого конфликта — люди были мотивированы не только материальным комфортом, но и «превосходством» над другими, и это стремление никогда не насыщается, потому что оно по своей природе сравнительно. Руссо пошел еще дальше. В своем «Рассуждении о происхождении неравенства» он разграничил amour de soi, основной инстинкт самосохранения, и amour propre, потребность считаться превосходящим других. Собственное влечение — это двигатель общественной жизни и, по мнению Руссо, источник большинства ее страданий: как только люди начинают сравнивать себя с другими, они получают удовольствие от ощущения превосходства и боль от ощущения неполноценности, и это сравнение неуклонно нарастает.
Культуролог Дэйв Хики выразил это более простыми словами. В своем превосходном сборнике эссе «Воздушная гитара: эссе об искусстве и демократии» (спасибо Тиму О'Рейли за подсказку) Хики отмечает, что люди в развитых странах часто платят за вещи больше, чем они стоят в функциональном смысле. Один из его примеров — костюм Armani. Никто, кто покупает Armani, не покупает лучший способ согреться. Они покупают бренд, связь с историей Armani, его смысл, его репутацию, тот факт, что другие люди знают, что это такое, и хотят это. Хики подчеркивает, что желание основано не только на том, какие товары продаются, но и на том, что они означают. И этот смысл, это происхождение, трудно превратить в товар и производить в больших масштабах — именно дефицит товара придает ему смысл. В то время как Armani использует промышленные машины для производства своей готовой одежды, в создании элитных костюмов участвует значительное количество людей. Благодаря достижениям в области машиностроения, промышленный процесс, безусловно, может воспроизвести функциональные аспекты высококачественного костюма, включая эстетику. Но человек остается в процессе именно потому, что именно он придает костюму его ценность.
Почему это миметическое, реляционное измерение желания имеет отношение к концепции Комина и др.? Потому что оно сравнительное, и поэтому его трудно удовлетворить. Товары, обладающие этим свойством, должны иметь особенно высокую эластичность спроса по доходу по мере роста доходов.
Кристоф Мадараш и я подтвердили миметический аспект предпочтений в контексте базового экономического обмена. Сначала мы разработали формальную модель, в которой желание человека получить товар возрастает по мере того, как другие хотят его получить, но не могут. Эта модель предсказывает, что люди будут ценить вещи больше, когда существует реальное исключение, когда доступ к конкретному объекту ограничен, и другие остаются в неведении. В наших экспериментах готовность платить примерно удваивалась, когда испытуемые узнавали, что случайная группа людей будет исключена из числа получателей продукта (Рисунок 2 ниже), даже несмотря на то, что сам продукт был идентичен. Это не было сигналом статуса (испытуемые были анонимны) или эвристикой дефицита (исключение было случайным). Это было обусловлено исключительно предпочтением обладать тем, чего нет у других.
Мы также провели эксперимент, в котором получили фактические кривые спроса в зависимости от миметических предпочтений. Вы можете видеть, как кривая спроса существенно сдвигается вправо по мере увеличения вероятности исключения (Рисунок 3). И эффект немаленький — медианная готовность снова почти удваивается!
Ключевая связь с ИИ прослеживается в новой работе, проведенной совместно с Грейлин Мандель. Мы обнаружили, что участие ИИ подрывает воспринимаемую эксклюзивность товара; объекты, созданные с помощью ИИ, воспринимаются как по своей природе воспроизводимые и не уникальные. Люди участвовали в торгах за физические копии произведений искусства, в описании участия ИИ в которых использовалась различная технология. Стоимость произведений искусства, созданных человеком, выросла на 44% благодаря эксклюзивности (один экземпляр против множества), но произведения, созданные с помощью ИИ, выросли менее чем вдвое, всего на 21%. Само участие ИИ создавало ощущение, что произведение искусства по своей природе не является эксклюзивным, как будто его всегда можно воспроизвести, независимо от того, сколько экземпляров, как утверждается, существует.
Хочу подчеркнуть, что это выходит далеко за рамки художников и предметов роскоши. Вальтер Беньямин писал об этом в другом контексте, о «ауре» произведения искусства, которую разрушает механическое воспроизведение. Но экономическая логика выходит за рамки искусства. Она распространяется на любую категорию, где человеческий фактор является неотъемлемой частью ценности: учителя, медсестры, терапевты, работники детских садов, тренеры, представители сферы гостеприимства, духовенство, гиды и многие формы местных услуг. Во всех этих случаях человек — это не просто ресурс в процессе производства. Его суждение, внимание, память, теплота или присутствие являются неотъемлемой частью ценности. Это те случаи, когда, как выразился Себ Криер, происхождение остается дефицитным даже в мире, где нет дефицита.
Это важно для структурных изменений, потому что миметическая составляющая предпочтений по своей природе эластична по доходу. Когда вы бедны, большая часть ваших расходов идет на предметы первой необходимости, где личность производителя не имеет значения. По мере того, как вы становитесь богаче, большая доля идет на товары, где вы покупаете не просто функциональный продукт; вы покупаете историю, дефицит, ощущение обладания чем-то, чего хотят и другие. Именно это придает реляционным товарам и услугам высокую эластичность по доходу: по мере роста доходов премия за эксклюзивность становится большей долей общей стоимости, и эта премия — это то, что могут обеспечить товары, созданные человеком.
Вернемся к товарной форме. Я дал ей определение ранее: абстракция продукта от человека, который его произвел, от того, что сделало возможным промышленный капитализм. Что с ним происходит, когда искусственный интеллект может производить этот товар сам?
Очевидный ответ заключается в том, что товарная форма достигает своей логической конечной точки. Продукт, в котором вообще нет человека. Но менее очевидный ответ, тот, который следует из серьезного подхода к структурным изменениям, состоит в том, что ИИ не просто совершенствует товарную форму. Он также запускает (в строгом смысле) снижение ее доли в экономической активности.
Вот механизм более точно. Когда ИИ автоматизирует производство товаров, цены в этом секторе падают. Это повышает реальный доход. Если товары и услуги, которые люди хотят больше по мере роста их благосостояния, непропорционально сосредоточены в секторе, ориентированном на взаимоотношения, спрос смещается в этом направлении. Затем «болезнь издержек» Баумола усиливает результат: если сектор, ориентированный на взаимоотношения, остается сложнее для автоматизации, он становится относительно дороже и поглощает все большую долю общих расходов.
Но в контексте автоматизации с помощью ИИ «болезнь издержек» Баумола — это не ошибка, а преимущество. Исследовательница в области ИИ, технолог и одна из основателей Collective Intelligence Project (CIP) Сафрон Хуанг недавно высказала эту мысль в очень аргументированном материале о потенциально позитивном будущем структурных изменений, обусловленных ИИ:
Вот правдоподобный позитивный сценарий, который не требует множества новых прорывов в ИИ. Я хотел ясно показать путь «от нынешней точки к будущей», а не отделываться общими словами, поэтому начало звучит мрачно, но заканчивается все позитивно — честно.
Рецессия приводит к замедлению найма и разрушению ранней карьерной лестницы. Открывается политическое окно для промышленной политики в сфере ИИ: правительства стимулируют компании запускать программы ученичества, чтобы закрыть разрыв в подготовке между младшими и старшими офисными специалистами и научить людей критически оценивать результаты, которые выдает ИИ. Такие программы помогают перераспределить людей с канцелярских и административных позиций в образование — особенно в индивидуальное репетиторство для учеников начальной и средней школы — или в сестринское дело, давая им ИИ-инструменты для ускоренного освоения навыков клинической помощи. Люди со склонностью к риску или стратегическому мышлению становятся предпринимателями и управленцами, которые курируют работу ИИ-агентов. Промышленная политика важна, но сам ИИ также помогает снизить регуляторную и комплаенс-нагрузку в строительстве. Этот сектор расширяется, а городская и инфраструктурная среда начинает улучшаться — например, становится более реалистичным развитие высокоскоростных железных дорог.
Позже материальное изобилие, обеспеченное роботизированным производством, делает товары дешевыми и более доступными для внутреннего производства. Поэтому основная часть расходов людей смещается в сторону услуг, оказываемых человеком, — того, что сегодня считается роскошью. Например, качественное образование: во многих местах, включая США, массовая школа исторически была невысокого качества для большинства людей, что создавало множество вторичных негативных последствий. Персональное внимание со стороны учителей для младших школьников плюс персонализированное ИИ-обучение для старших позволяют закрыть этот разрыв. Люди становятся здоровее: дешевый ИИ-триаж медицинских проблем снижает барьер для профилактической и жизненно необходимой помощи. Предпринимательство становится проще благодаря доступу к ИИ-агентам. Общий стандарт клиентского сервиса растет — в рознице и гостинично-ресторанной сфере появляется больше высококлассного обслуживания, похожего на то, что можно увидеть в Японии. Все работают три-четыре дня в неделю. «Болезнь издержек» Баумоля превращается из проблемы в преимущество: относительная дороговизна человеческих услуг перестает быть бюджетной головной болью и становится решением для рынка труда. Именно там появляются рабочие места — и это рабочие места, которые действительно стоят того, чтобы их иметь.
Относительная стоимость социальных услуг перестает быть бюджетной проблемой и начинает рассматриваться как решение на рынке труда. «Застойный» сектор, тот, который сопротивляется автоматизации, — это именно тот сектор, где растут расходы и занятость. Сектор услуг, основанных на взаимоотношениях, становится дороже, потому что товарный сектор становится дешевле, и именно это обеспечивает занятость.
Как это выглядит на самом деле? Сафрон нарисовала правдоподобную картину. Материальное изобилие, обусловленное автоматизированным производством, означает, что товары дешевы. Большая часть расходов людей приходится на услуги, предоставляемые человеком: сегодняшние предметы роскоши становятся базовым уровнем для будущих потребителей. По мере автоматизации товарного производства доходы и занятость перетекают в сектора с высокой эластичностью спроса по доходу: то, что я называю реляционным сектором, включая искусство, а также уход, образование, гостиничный бизнес, терапию, личные услуги, ремесла и общественные организации, где человеческий фактор является частью ценности. «Стагнирующий» сектор поглощает все большую долю расходов и рабочих мест именно потому, что его нельзя автоматизировать. Именно там находятся рабочие места. Если вас интересует математическая модель этого процесса, я разработал ее здесь. Вот потенциальная картина того, как это может выглядеть.
Следует признать, что Марксу такой исход показался бы странным. Но здесь я хочу быть осторожным. Продукт с ярко выраженным человеческим фактором — это не то же самое, что декоммодифицированный труд. Портной, который шьет вам костюм, или учитель, который знает вас лично, все еще могут продавать труд, связанный с межличностными отношениями, капиталу. Социальные отношения производства могут оставаться полностью капиталистическими, даже если человеческий аспект продукта становится более значимым с экономической точки зрения.
Таким образом, мое утверждение более узкое. Искусственный интеллект может сократить долю расходов в сырьевом секторе и увеличить долю, приходящуюся на товары и услуги, где человеческий фактор остается видимым и ценным. Это не конец коммодификации в марксистском понимании. Это сдвиг в структуре спроса. Тем не менее, это имеет значение для рынков труда: направление структурных изменений может быть направлено в сторону работы, которая в некоторых случаях является более личной, более ориентированной на отношения и менее взаимозаменяемой, чем та, которую она заменяет.
Это возвращает нас к тому, о чем я писал ранее, и что волнует многих, особенно после выхода материала Читрини. В своем эссе о том, может ли развитый ИИ привести к отрицательному экономическому росту, я показал, что если ИИ автоматизирует большую часть труда и доля заработной платы в экономике резко сократится, то экономика потенциально может уменьшиться. Механизм таков: люди с деньгами (владельцы капитала) уже удовлетворены, в то время как люди без денег (вытесненные работники) ничего не могут купить. Спрос рушится, потому что у людей, которые обеспечивали функционирование экономики, покупая товары и услуги, больше нет денег, чтобы это делать.
Ключевое уравнение из того материала было таким:
Спрос рушится, когда мультипликатор уменьшается (поскольку доля труда s_L падает) быстрее, чем базовое потребление (k0) может расширяться (из-за насыщения).
Миметическое желание противоречит этому сценарию, поскольку этот аспект спроса не удовлетворяется быстро. Как отмечалось выше, тот факт, что предпочтение статуса и эксклюзивности носит сравнительный характер, означает, что люди будут постоянно перераспределять расходы на товары, которые удовлетворяют это предпочтение, по мере роста доходов. Негомотетическая модель CES учитывает это, позволяя долям расходов постоянно меняться в зависимости от дохода. Это не означает, что где-либо буквально нет потолка; временные ограничения и другие дефицитные дополнительные товары по-прежнему имеют значение. Но это означает, что у экономики есть гораздо больший предохранительный клапан, чем предполагает простая теория насыщения.
Даже если спрос на автоматизированные товары достигнет потолка, спрос на товары, не связанные с физическим и физическим воздействием, может продолжать расти в очень широком диапазоне. Структурное перераспределение действует как предохранительный клапан: экономике не нужно, чтобы все продолжали покупать все больше автоматизированных товаров. Ей необходимо, чтобы расходы смещались в сторону тех сфер, которые более важны для людей по мере их обогащения.
Если модель верна, то востребованные рабочие места будущего будут связаны не с мониторингом систем искусственного интеллекта или оперативной разработкой. Это переходные роли в автоматизированном секторе. Постоянные рабочие места будут в сфере межличностных отношений, где человеческий фактор является самим продуктом.
Некоторые профессии уже существуют и развиваются: медсестры, терапевты, учителя, инструкторы по фитнесу в бутиках, личные повара, портные, пивовары, артисты, духовные наставники, работники по уходу за детьми, а также множество других профессий в сфере гостеприимства и ухода. Другие только зарождаются: дизайнеры пользовательского опыта, художники, работающие в сотрудничестве человека и ИИ, специалисты по сертификации происхождения продукции, кураторы сообществ. Многие из них еще не изобретены, так же как шесть из десяти профессий, которые люди занимают сегодня, не существовали в 1940 году.
Чаще всего я слышу возражения, когда говорю об этом: «Но не все творческие люди, не все станут художниками». Думаю, это неправильное понимание вопроса. Не обязательно быть Пикассо. Нужно быть тем человеком, чье участие создает ощущение, что продукт был создан для кого-то, кем-то. Экономика структурных изменений говорит нам, что когда технологии делают один вид производства дешевым, экономика не рушится. Она трансформируется. Она смещается в сторону того, что технологии не могут сделать дешевым. Для ИИ это именно те вещи, где участие человека имеет неотъемлемую, незаменимую ценность.
В заключение я хотел бы рассмотреть альтернативную точку зрения. В эссе Филиппа Траммелла рассматривается возможность будущего, в котором труд станет роскошью. В эссе Траммелл задает асимптотический вопрос о том, останется ли совокупная доля труда высокой в пределе по мере накопления капитала и распространения вариантов машинного производства. В центре внимания данного эссе другой вопрос: что произойдет с секторальными расходами и занятостью в богатых экономиках, когда искусственный интеллект сделает производство товаров дешевым?
В этом вопросе, я думаю, стоит взглянуть на него с более широкой исторической и теоретической точки зрения. Во-первых, данные о структурных изменениях говорят о том, что основную работу выполняют эффекты дохода. Преобладающая историческая модель заключается не только в том, что секторы с быстрым ростом производительности становятся дешевыми и сокращают рабочую силу; она состоит в том, что по мере роста богатства общества перераспределяют расходы в сторону других видов товаров. Это основной результат работы Комина, Лашкари и Местьери: их модель построена для объяснения упадка сельского хозяйства, пикообразного подъема и спада обрабатывающей промышленности и длительного подъема сферы услуг, и они обнаруживают, что эффекты дохода объясняют основную часть внутристранового перераспределения секторов. Траммелл очень хорошо подмечает, что стандартные макроэкономические модели недооценивают возможность сохранения важности рабочей силы, поскольку они слишком сильно агрегируют данные и часто предполагают гомотетические предпочтения. Но я думаю, что актуальный вопрос не в том, увеличивается ли совокупная доля рабочей силы. Возможно, нет. Актуальный вопрос заключается в том, какие сектора поглощают расходы и занятость, как только производство товаров становится дешевым, и остается ли сектор, в который перераспределяется рабочая сила, существенной частью экономики.
Здесь полезен пример Хюбмера, поскольку он показывает, что эти два утверждения могут расходиться: домохозяйства с более высоким доходом тратят относительно больше на трудоемкие товары и услуги, поэтому сам рост смещает спрос в сторону секторов с более высокой долей труда, даже несмотря на то, что другие технологические факторы снижают совокупную долю труда. А что касается вопроса о том, остается ли труд существенной частью экономики, достаточно взглянуть на то, на что сегодня тратят свое время и деньги очень богатые люди (например, миллиардеры) (спасибо Тому Каннингему за этот момент). Конечно, много тратится на капитал и нереляционные товары, но огромная часть времени и денег тратится на «реляционные» продукты: богатые покупают одежду ручной работы, покупают произведения искусства ручной работы, сделанные тем или иным человеком, едят отборную и приготовленную вручную еду и тратят (возможно, слишком много) своего времени на различных платформах, пытаясь убедиться, что их мысли услышаны и обсуждены другими людьми. Рене Гигард сказала бы, что это не случайность — это следствие базового свойства человеческого желания.
Во-вторых, историю упадка ремесленничества необходимо изучать внимательно. Действительно, за последние два столетия значительная часть традиционной ремесленной занятости исчезла. Но само по себе это не является доказательством слабости спроса на товары, производимые в рамках ремесленного сектора. Индустриализация заменила функциональную продукцию многих ремесленных товаров гораздо более дешевыми товарами. Рубашка, стул или фонограф, изготовленные машинным способом, могли удовлетворить основную потребительскую потребность за ничтожную долю прежней стоимости, и для большинства домохозяйств бюджетные ограничения по-прежнему были достаточно жесткими, чтобы более дешевый товар одержал верх. Таким образом, эта историческая закономерность согласуется с моим аргументом. Вопрос в том, что происходит после того, как товар становится достаточно дешевым. Структурные изменения предполагают, что как только потребление основных товаров становится дешевым, а доходы достаточно растут, расходы снова смещаются — на этот раз в сторону секторов, где человеческий фактор сам по себе является частью стоимости. Поэтому я не думаю, что исторический упадок ремесленников — это последнее слово в этом вопросе. Я думаю, это лишь один этап в более длительном процессе.
Наконец, категория товаров, связанных с человеческим фактором, гораздо шире, чем художники и товары, представляющие собой подлинность. Образование, уход, гостеприимство, терапия и различные местные услуги, по причинам, изложенным в другом месте этого эссе, относятся к категориям, где ценность услуги, вероятно, будет все больше связана с человеком, предоставляющим ее. Обследование потребительских расходов Бюро статистики труда США показывает, что домохозяйства, входящие в верхний квинтиль по уровню дохода, тратили значительно больше на эти категории, связанные с межличностными отношениями, чем потребители с более низким уровнем дохода, и даже сейчас эти сектора составляют значительную часть экономики — вместе они обеспечивают работой почти 50 миллионов человек в США. Это подтверждает утверждение о том, что сектор, связанный с межличностными отношениями, будет занимать существенную долю в экономике после введения скорректированного валового дохода.
---
[1]: Следует отметить, что я не утверждаю, что человеческий труд останется единственным дефицитным ресурсом. Земля, энергия, вычислительные ресурсы и другие фиксированные или квазификсированные затраты также могут поглощать значительную часть дохода. Мое утверждение заключается лишь в том, что человеческий труд, даже если он больше не является доминирующим дефицитным фактором, все еще может оставаться существенной частью экономики, поскольку спрос смещается в сторону секторов, где человеческий фактор сам по себе является частью стоимости.
[2]: Это не означает, что экономисты полностью игнорировали социальный аспект предпочтений. См., например, работы Акерлофа и Крэнтона по экономике идентичности, работы Альберто Бисина о влиянии культуры на предпочтения и многие другие. В поведенческой экономике также существует давняя традиция моделирования того, как контекстные эффекты влияют на решения и убеждения.
---
Статья подготовлена и переведена на русский язык редакцией «Аргумент Медиа» с согласия автора.