Конкуренция: драйвер и тормоз для экономического роста

Александр Курдин

Ведущий научный сотрудник экономического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, к. э. н.

На «прямой линии» Президента России 19 декабря 2025 г., отвечая на вопрос о внедрении российского национального мессенджера MAX и о его особом положении, Владимир Путин уверенно отметил, что «конкуренция всегда нужна», в том числе – применительно к таким разработкам. Такой ответ представляется довольно очевидным на первый взгляд, однако, как только экономисты задумываются о критериях необходимости конкуренции, а уж тем более – о дифференциации этих критериев в зависимости от отраслей, открывается целый пласт не просто экспертных рассуждений, а высокоуровневых исследований, в том числе и удостоенных нобелевской премии.

Говоря о роли конкуренции в экономике в целом и отдельных отраслях, не обойтись без разграничений экономической статики и динамики. В статике – с точки зрения характеристики равновесия в экономической системе – преимущества конкуренции ясны. Только совершенно конкурентное равновесие позволяет избежать потерь «мертвого груза», свойственных любой степени монополизации, а точнее – несовершенной конкуренции. Без конкуренции цены становятся выше, а объемы производства и потребления – ниже, чем могли бы быть. Но даже и в этой ситуации преимущества конкуренции не всегда однозначны, если мы вспомним о «провалах рынка». Когда производство или потребление товара опасно для окружающей среды или вредно для здоровья, то есть существуют негативные внешние эффекты, то повышение цены и снижение объемов – ровно то, чего должно добиваться государство. А когда на рынке существуют асимметрия информации и дифференциация товаров по качеству, как в классическом случае рынка подержанных автомобилей у Дж. Акерлофа, именно конкурентное давление заставляет продавцов соперничать по цене, другие же параметры товара пользователям не видны, так что под действием ценовой конкуренции на рынке останутся самые дешевые и самые плохие товары.¹

Рынок мессенджеров тоже требует особого рассмотрения. С одной стороны, на нем велики сетевые эффекты, то есть зависимость полезности мессенджера от числа абонентов, и в этом смысле – чем большая доля пользователей пользуется (вообще или в основном) данным мессенджером, тем лучше каждому из этих пользователей, и в этом смысле даже монополия не так уж плоха. С другой стороны, мессенджер, если вынести за скобки премиальные опции, предоставляется пользователям по нулевой цене, и аргумент о монополистическом поведении в виде завышения цены тут не представляется валидным.

Такие особенности уже сами по себе заставляют осторожно относиться к конкуренции на подобных «цифровых» рынках, о чем мы с коллегами неоднократно писали,² однако особую роль в этом контексте начинают играть уже соображения экономической динамики. Теория экономического роста в ее современном изложении уделяет самое пристальное внимание его микрооснованиям на уровне отраслевых и рыночных структур, то есть тому, какое устройство отраслей и рынков более или менее выгодно для роста. Лучшее свидетельство этому – нобелевская премия по экономике этого года для Филиппа Агийона и Питера Хоуитта.

Сюжет о ключевой роли технологического прогресса в экономическом росте появился в формализованном виде в теории роста еще по крайней мере в 1950-х годах, а главной его манифестацией считается модель Солоу и Свана.³ Но прогресс у них был экзогенным, внешним фактором, не объясняемым в рамках самой модели. Потом в поисках объяснений такого инновационного роста в экономике стали использовать концепции человеческого капитала и обучения на опыте, институциональные основания – такие как защита прав собственности, в частности интеллектуальной. Но все эти подходы указывают скорее на необходимые или просто важные, но не достаточные условия для создания и внедрения инноваций. Действительно, если в некоторой экономике работает много людей с хорошим образованием, если там есть опыт применения передовых технологий, если там хорошо защищены права инноваторов, то инновационный климат там как будто более благоприятный, но все эти факторы не объясняют, с какой стати конкретные люди будут заниматься инновационной активностью. Проблема многих базовых моделей роста состояла в том, что они предполагали существование совершенной конкуренции, но в этих условиях у инноваторов нет никаких стимулов к тому, чтобы тратиться на разработку и внедрение инноваций, а это весьма дорогостоящий процесс. При совершенной конкуренции информация о нововведениях моментально расходится по рынку, и нет возможностей ограничить ее распространение, а острая борьба между фирмами не позволяет ни в какой момент получить высокую экономическую прибыль от инновации.

Йозеф Шумпетер в середине XX века исходил из того, что необходимость обеспечения высокой прибыли инноватору вполне обосновывает целесообразность заметной рыночной власти для отдельных, наиболее успешных фирм, проще говоря – элементы монополизации рынков.⁴ Кеннет Эрроу (нобелевский лауреат 1972 года) через двадцать лет предложил микроэкономическую модель, приводящую к противоположному выводу: в условиях монополии фирмы не испытывают давления и поэтому не стремятся что-то менять в своей работе, в том числе и заниматься инновациями.⁵ Понимая, что без включения фактора конкуренции или монополии в модель роста, объяснить стимулы к технологическому прогрессу трудно, еще через четверть века Пол Ромер (нобелевский лауреат 2018 года) встроил в модели роста несовершенную конкуренцию, но скорее просто технически предусмотрел ее без особой детализации. И только в начале 1990-х годов Филипп Агийон и Питер Хоуитт (получившие нобелевскую премию в этом, 2025 году – и именно за это) детально смоделировали процесс инновационного экономического роста. В ходе этого процесса конкурирующие между собой инноваторы, рассчитывая на элементы монопольной прибыли в случае будущего успеха, вкладываются в разработку инноваций. Если ожидается слишком острая конкуренция, то и стимулов к вложениям мало, но если конкуренции нет вовсе, то стимулы тоже не появятся.

Эта логика позволила Агийону и Хоуитту впоследствии, вместе с соавторами вывести своеобразную зависимость уровня инновационной активности от конкуренции в форме перевернутой U, что означает: и слабая конкуренция, и избыточно сильная конкуренция плохи для инноваций.⁶ Впрочем, эта зависимость имеет место «в среднем», тогда как между фирмами может быть достаточно серьезная дифференциация: для более технологически продвинутых фирм конкуренция будет оказывать скорее положительное влияние на инновации, а для отстающих – наоборот. Как представляется, в этой логике в отраслях цифрового сектора, находящихся в сфере быстрого технологического развития, усиление конкуренции будет играть скорее позитивную роль.

В этом русле находятся и более поздние скептические позиции Агийона относительно перспектив технологического развития в мире доминирования цифровых платформ. Критикуя технооптимизм еще одного нобелевского лауреата 2025 года, Джоэла Мокира, Агийон и коллеги отмечают двоякий вклад цифровых гигантов, доминирующих на рынке, в технологическое развитие. С одной стороны, в начале своего пути они были более эффективны и, расширяя свою долю на рынках и выходя на новые рынки, они способствовали внедрению инноваций там. С другой стороны, со временем, когда их позиции укрепляются, то резко сокращаются возможности для инноваций со стороны новых фирм. Им надо либо добиваться кардинальной инновации, в корне меняющей ситуацию на рынке, либо чрезвычайно сильно снижать издержки, но это априори размывает будущую ренту инноватора.⁷ Добавим, что цифровые гиганты нередко обладают большими информационными преимуществами, в том числе за счет сбора информации о поведении клиентов, что позволяет заблаговременно получать информацию о перспективных конкурентах с потенциальными кардинальными инновациями и поглощать их. В итоге множество фирм «второго эшелона», перспективных стартапов, просто лишается стимулов к инновациям, и по идее государство должно в этих условиях относиться к доминированию цифровых платформ максимально жестко и критически.

Но эти рассуждения хороши для определенных стадий развития цифровых платформ: либо когда они достигли расцвета своего могущества, взяв под контроль важнейшие рынки, будь то социальные сети, мессенджеры, поиск, онлайн-маркетплейсы, либо когда собственных платформ такого рода толком нет и продвижение их не планируется. Первый случай – США, второй случай – Евросоюз. Тогда в центр внимания ставится вопрос контроля рыночной власти своих (как в США) и уж тем более чужих (как в ЕС) цифровых платформ, что является прерогативой конкурентной политики. Если же платформы находятся как раз на стадии расширения и становления, формирования их рыночной ниши, то возникает вопрос о промышленной политике в отношении цифровых платформ, об их поддержке и защите их интересов. Промышленная политика часто в России используется применительно именно к промышленности, но на самом деле в глобальном контексте термин «industrial policy», или «отраслевая политика», применяется к гораздо более широкому спектру отраслей, включая и сектор цифровых услуг.

Конкурентная и промышленная политика – безусловно не антиподы, а в современной практике – и вовсе рассматриваются как взаимодополняющие направления экономической политики.⁸ Но иногда их пересечение имеет сложные черты – как, например, в разобранном нами в одном из недавних исследований⁹ случае взаимодействия компаний-лидеров цифровых экосистем и компаний-комплементоров, которые работают внутри этой системы и вынуждены подчиняться правилам лидеров.  Сама по себе структура экосистемы и требует наличия внутренних правил, и предполагает особое положение компании-лидера. Попытки искусственного выравнивания позиций участников вроде бы выгодно смотрятся с точки зрения защиты слабой стороны, но порой грозят потопить экосистему в целом.

Сейчас говорить о безусловном приоритете конкурентной политики над промышленной применительно к российским экосистемам явно преждевременно, пока они еще не реализовали основные возможности в ряде рыночных ниш и нуждаются если не в поддержке, то по крайней мере в благоприятном климате. Поэтому соображения промышленной политики в защиту отечественных цифровых платформ, даже если они представляются не вполне проконкурентными, имеют право на жизнь. Но в определенном смысле конкурентная политика здесь должна стать более требовательной: как отметили в недавней статье Агийон, Чериф и Хасанов, и в этом с ними можно согласиться и в наших условиях, конкурентная политика должна быть переосмыслена с точки зрения ориентации не только и не столько на цены и благосостояние потребителей, сколько на условиях для создания и распространения технологий.¹⁰ Иными словами, как только оказывается, что инновационная динамика нехороша, неизбежно надо интенсифицировать конкурентное давление – только не в виде конкуренции за внимание государства, а именно рыночной конкуренции. Это в конечном счете тоже скажется на благосостоянии, оказав более сильное и устойчивое воздействие, нежели бесконечная «тепличная» поддержка либо, наоборот, одновременное сочетание и регуляторного, и конкурентного давления.